В разговоры не мешайся и знакомств заво

Поэма "Мёртвые души"

Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках. . Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный. возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться. Маруся и Федот: За границей не блуди, В чистоте себя блюди. В разговоры не мешайся. И знакомств не заводи! Избегай пустых морок, Избегай. Он одичал, не замечая того; ему покамест и в голову не приходило, что есть Иные из прохожих, с которыми он случайно вступал в разговоры в начале Следуя вашим советам, я прервал много грубых знакомств к смягчил Завод, вверенный, кажется, управлению близкого и любимого.

У них захватило дух, но, фыркая, отплевываясь, сами себя подбадривая зверскими выкриками, они старались перефорсить друг друга всякими фокусами, которые хорошо знают все черноморские мальчишки. Ваня вскоре так застыл, что вылез на берег весь синий и пупырчатый, а Володя все еще куролесил в море: Исчерпав все штуки, которым его обучили ребята у керченского мола, Володя как ошпаренный выскочил на берег, кинулся надевать штаны и матросочку, лязгая зубами и прыгая, чтобы согреться.

После этого решили сыграть в прятки там, где всегда играли, за каменоломнями. Володя хорошо знал это правило, но каждый раз его так и подмывало укрыться в таинственно чернеющем каменном жерле, откуда тянуло сыроватой духотой. Он много раз еще в прошлом году пытался уговорить Ваню спуститься вместе с ним в один из ходов, заброшенных, полузаросших татарником. Но Ване крепко-накрепко было наказано отцом ни в коем случае не лазить в эти черные ходы и даже близко к ним не подходить.

О заброшенных штольнях, зиявших меж холмов поодаль от главной вышки каменоломен, среди мальчиков Старого Карантина ходили недобрые слухи. Говаривали, что по ночам в штольнях блуждают какие-то огни, заманивающие одиноких прохожих, и человек, рискнувший пойти на огонек, уже больше не возвращается обратно. Во времена гражданской войны места эти были обильно политы кровью. Кое-где меж камней сохранились безымянные могилы.

Ребята обходили эти места; а Ваня Гриценко уверял, что он однажды сам видел, как у входа в один из шурфов бегали бледные лиловые огоньки и уходили, скрываясь под землю. Днем эти запретные места неотвратимо влекли к себе мальчишек, и любопытный Володя давно уже помышлял о том, чтобы заглянуть хоть немножко в черную глубину каменоломен. В Старом Карантине говорили также, что подземелья эти оберегают тайну забытых кладов.

А тут еще в Керчи, на Митридате, ученые, занимавшиеся раскопками, нашли какие-то ценные древности. Все это очень тревожило воображение ребят. Куликать первому пришлось Володе. Он терпеливо отсчитал до двадцати четырех, крикнул: Застучав Ваню и убедившись, что он, в свою очередь, плотно закрыв руками глаза, лежит, как подобает, ничком, Володя, нарочно громко топая, отбежал в сторону. Там, коварно изменив направление, сначала на цыпочках, а затем сняв немилосердно скрипевшие ботинки, в одних чулках, он осторожно двинулся в другом направлении и притаился за невысоким холмом, припав к земле.

Отсюда хорошо был виден весь залив. Прямые улочки Старого Карантина с беленькими домиками тянулись до самого моря. За широким проливом слева, больше угадываемые, чем видные, едва синели возвышенности Тамани, предгорья Кавказа.

Справа, у Камыш-Буруна, высились корпуса железорудного комбината. Дальше море было уже безбрежным - открытым Черным морем. Большой наливной пароход подходил к бухте. Слепящие алмазные вспышки электросварки, видные на много километров, возникали на берегу то здесь, то там, как будто кто-то перекатывал неуловимые капельки ртути, и Володя еще раз твердо сказал себе, что он непременно достанет где-нибудь для Вани новую ртуть вместо упущенной им сегодня так неловко Но тут он услышал шаги Вани, шорох бурьяна и стал спешно отползать с холма вниз, чтобы не попасться на глаза приятелю.

Из-под него во все стороны прыскали кузнечики, колючий татарник цеплялся за курточку. Володя отползал, не сводя глаз с вершины холма, и вдруг пятки его уперлись во что-то твердое. Он огляделся через плечо и увидел, что он заполз в небольшую расщелину между двумя рухнувшими глыбами ракушечника.

Из расщелины тянуло затхлой прохладой. Володя заглянул за камень и заметил, что позади обвалившейся глыбы открывается подземный ход, уходящий в глубь земли. Это был один из давно заброшенных шурфов. Вход в него полуосыпался, рухнувшие глыбы земли почти завалили отверстие, но все же оставался проход, за которым просунувший туда свою голову Володя разглядел тонувшую в сумраке, круто уходившую под землю галерею.

Володя помнил уговор, но шаги Вани раздавались совсем уже близко, а отверстие шурфа как бы само засасывало в. Володя решил, что он только на минуточку заберется в темный проход, пока Ваня не пройдет мимо, а потом сейчас же выкарабкается обратно. Он заполз в отверстие галереи и замер.

Но внезапно, когда Володя немножко отодвинулся назад, под левой ногой его оборвался ком земли, и он почувствовал пустоту. Что-то похожее на ощущение, памятное по истории у мола, охватило Володю.

Он забарахтался, теряя опору, и, обдираясь об осыпающиеся камни, полетел. Ваня Гриценко долго лазил меж камней, ища Володю. Наконец он сдался и закричал: Я опять куликать. Ваня покричал еще, обшарил все заросли татарника, заглянул во все расщелины меж камней и забеспокоился не на шутку: Володя исчез, словно сквозь землю провалился. А может быть, он действительно провалился сквозь землю? Эта мысль так перепугала Ваню, что он, перебегая от одного провала к другому, стал заглядывать в каждый, крича в темноту: Если тут - вылазь!.

Но Володя не откликался. Ваня продолжал внимательно осматриваться, ожидая со стороны Володи какого-нибудь сюрприза: Но тут он заметил помятые кусты татарника с обломанными и оборванными бутонами и, подойдя поближе, обнаружил свежий провал у входа в один из самых заросших шурфов, считавшийся среди мальчиков Старого Карантина заклятым. Превозмогая робость, Ваня подполз поближе, заглянул в провал и закричал: И вдруг откуда-то снизу из темноты донесся замирающий голосишко; - Э-эй-эй Ваня попробовал было спуститься к товарищу, но, заглянув вниз, ничего не мог разглядеть, кроме тьмы, которая заполняла круто уходивший вниз разрушенный наклонный колодец.

Оно тут все провалилось, я и съехал Ваня знал, что другу его крепко влетит от старших: Володя нарушил строжайший запрет и полез прятаться в шурфы, - но надо же было как-нибудь вытащить его из-под земли! Вот как его угораздило! Здесь еще в прошлом году провалилась корова одного из соседей Гриценко.

Прибежав домой, Ваня не решился сразу сообщить старшим о происшествии. Лучше было действовать через старшую сестру приятеля, степенную толстушку Валю. Любопытная Валя охотно вышла с Ваней во двор.

Ну, просто Володька ваш в шурф провалился. Там само так все и поехало Там в прошлом году корова дядьки Василия провалилась, так и то не вылезла. А уж взрослая корова совсем!.

Но Валя, отведя его рукой в сторону, кинулась в дом: Володечка в колодец упал, в этот И не упал он вовсе, а просто там провал вышел Я хотел его вытащить, да больно глубоко. Там дядьки Василия корова в прошлом году и то Было сказано или нет? Руки-ноги-то целы у него?

К заброшенному шурфу можно было пройти через шахты главного ствола, где и сейчас шли разработки камня-ракушечника. Но день был воскресный, клеть подъемника не действовала, а поднимать шум на все управление каменоломен из-за одного озорника дяде Гриценко было совестно. Поэтому он решил добыть Володю из-под земли более кустарным способом.

Вооружившись карбидной лампочкой-шахтеркой, заправив ее, прихватив длинную веревку, дядя Гриценко в сопровождении Вани, Вали и Евдокии Тимофеевны отправился к обвалившемуся шурфу. Это вы, дядя, да? Дядя Гриценко обвязал веревкой большой камень, один конец с большим мотком пропустил себе за пояс и, перехватывая туго натянувшуюся веревку, стал опускаться в провал, светя перед собой шахтеркой. Прошло несколько минут, затем снизу раздался голос: Евдокия Тимофеевна, толстушка Валя и Ваня Гриценко, схватив веревку, стали с усилием вытаскивать ее, и вскоре над краем провала показалось бледное лицо Володи.

Он выкарабкивался, жмурил глаза от солнечного света, нос у него был в грязи, большая ссадина виднелась на подбородке, а матросская курточка Эх, да что тут говорить о таких мелочах, когда человека вытащили из-под земли! Только Валентина одна и решилась сказать: Вы только глядите, мама! Но мама глядела не на курточку, а в бледное, расцарапанное и счастливо-смущенное лицо сынишки. Володя же только зубами заскрипел, и то не столько от негодования, сколько оттого, что у него был полон рот мелкого ракушечника.

И язык, который он все-таки успел украдкой высунуть сестре, тоже был весь в белом песке. Проделав это, Володя, отряхиваясь и выбирая из-за воротника колючий ракушечный песок, показал Вале, что бантик он там под землей оторвал, благо это было разумеется! Вскоре вылез из-под земли и дядя Гриценко. Он потушил лампочку, смотал веревку, и все направились домой. Но Володя, казалось, не слышал. Что-то, видно, поразило мальчика и целиком занимало теперь все его мысли.

Когда взрослые с Валей прошли вперед, он, слегка поотстав, придержал Ваню за руку и тихо сказал ему: Ваня поглядел на него с недоумением. Там чуток свету. И я гляжу, а на стене выскреблено что-то. Там еще что-то было, да я не разобрал.

Пораженный Ваня остановился, поглядел недоверчиво на Володю, но сразу увидел, что тот не врет. И, ошеломленные этим странным открытием, приятели долго стояли на дороге, молча глядя друг на друга. Он тогда соскучился сидеть в темноте и, заметив в отдалении еле-еле брезживший свет, пошел на. Идти одному по темному, незнакомому тоннелю было, конечно, невесело, но Володя все-таки дошел до того места, откуда, как казалось ему, исходил тусклый, неверный свет. В этом месте подземный ход делал крутой поворот, а за поворотом был еще один полуобвалившийся шурф, вертикально уходивший на поверхность.

Глаза Володи уже привыкли к полумраку, да и свет в этом месте, проникавший с поверхности, вообще давал возможность немножко осмотреться. Вот тут, оглядевшись, мальчик и увидел врезанные в пористую стену буквы. Володя только что научился разбирать буквы и складывать из них слова. Мир для него теперь был полон грамоты, и он читал афиши кино, вывески кооперативов, названия пароходов, стоявших у стенки в керченской бухте.

Разумеется, ему захотелось прочесть и надпись на стене, возле которой было вырезано что-то наподобие пятиконечной звезды. Разобрать всю надпись Володя не мог: Но то, что смог разобрать Володя, бесконечно поразило. Гриценко", - прочел. И сам не поверил. Нет, несомненно, именно так было написано на камне Когда Володя вылез из каменоломни и сообщил под секретом обо всем Ване Гриценко, мальчики решили непременно в следующий же воскресный приезд Володи совершить подземную экспедицию.

И вот всю неделю Володя томился под гнетом нерешенной загадки. Почему, в самом деле, в этом таинственном и каверзном подземелье на камне начертаны их имена - там, где они с приятелем никогда в жизни не были? Неужели ему лишь показалось в темноте? Вот поднимет его тогда на смех Ваня! Проверяя себя, он везде и всем - и прутиком на мокрой после дождя земле, и ножичком на скамейке, и карандашом в детсадовском альбоме для рисования - чертил: Нет, именно так было написано под землей!

Была и еще одна забота, терзавшая Володю. Ведь он обещал Ване Гриценко достать ртутный шарик вместо упущенного им в прошлый. А где его достать? У мамы был градусник, но Володя даже не знал, куда мать прячет. Между тем Володя был человек слова. Мальчишеская честь требовала, чтобы к следующему воскресенью он раздобыл ртуть. Иначе как он покажется на глаза Ване Гриценко? Тот окончательно перестанет ему верить и ни в какие подземные походы с ним не пойдет.

Несколько дней ломал голову над разрешением этой задачи бедный мальчуган. По ночам ему снились зеркальные пруды из ртути: Но в жизни такого не бывало. Володя перебирал в памяти все градусники, известные ему на свете Случай помог Володе найти выход.

На заднем дворе того дома, где жили Дубинины, бурно разрослась крапива. Володя играл с Валей в прятки и тихонько заполз под эти зеленые опасные заросли. Только имей в виду, я туда не полезу тебя искать.

Тогда Володя, чтобы доказать свое бесстрашие и стойкость, вылез из укрытия и заявил: А вот я, хочешь, голой рукой сейчас крапиву сорву?

И он действительно крепко сжал в маленькой руке несколько крапивных листьев - пильчатых, волосатых, жалящих нещадно. Жгучий зуд, нестерпимая чесотка жарко опалили ему ладонь и стиснутые пальцы. Но он отпустил руку только тогда, когда просчитал до десяти.

Смотри ты, рука - прямо как скарлатина!. Володя растопырил пальцы, на которых вспучились белые волдырики, обведенные красными венчиками. Тут ему и пришла в голову одна замечательная мысль, которую он решил использовать завтра. На другой день Володя приступил к исполнению задуманного плана. Это требовало, правда, большой стойкости, но зато сулило необыкновенно простое решение ртутного вопроса.

План этот можно было осуществить и дома, но Володя представил себе испуганное лицо матери, ее глаза, полные тревоги и нежного участия, переполох в квартире, - в ему стало жалко мать.

Он решил перенести действие в детский сад: Он быстро обогнал по всем статьям своих ровесников в старшей группе, мечтал уже скорей поступить в школу и не чаял избавиться от унизительной, как ему казалось, клички "дошкольник". В детский сад он ходил уже без провожатых, ни в коем случае не позволяя матери или сестре отводить его. В это утро, прежде чем идти в сад, Володя пошел в тот угол двора, где росла крапива.

Он огляделся по сторонам, плотно, что есть силы, зажмурил глаза и прыгнул в самую зеленую гущину, как прыгал когда-то с мола, еще не умея плавать. Он сразу почувствовал тысячи мелких уколов, но счел это недостаточным и стал кувыркаться в зарослях крапивы, кататься в. Ему казалось, что он попал в пчелиный улей. Все тело его горело и чесалось. Лоб, щеки, нос, уши - все горело огнем. После этого Володя помчался в детский сад. Пока он дошел, ужаленные крапивой места обволдырились, покраснели, и руководительница Сонечка только руками всплеснула, когда к ней явился запухший, воспаленный мальчик с раздутым носом, с красными и толстыми ушами.

Володя с готовностью широко разинул рот, закинул голову и показал язык. В изолятор, в изолятор! И Володя очутился в небольшой комнате, едко пахнущей больницей. Стены тут были выкрашены белой эмалевой краской, на них висели плакаты. Если бы Володя хорошо читал, он узнал бы, что там написано: Плакаты были нарисованы очень красиво, на них сидели румяные, толстые младенцы, а рядом - хилые и бледные дети, которых, видно, не уберегли от мух, разносчиков заразы.

Вообще тут было на что посмотреть; но Володе некогда было долго разглядывать эти красивые картинки. Надо было спешить, пока не кончилась его внезапная болезнь. И он послушно лег на небольшой, низенький диван, обитый белой клеенкой.

Несмотря на то что день стоял теплый, клеенка была холодная, и Володя с удовольствием прижал к ней свои горячие руки.

От прохладного прикосновения клеенки зуд стал легче. Нет, вернее всего, корь; краснуха - это в лучшем случае. Ты прав, мой умница Сейчас я тебе поставлю термометр. У тебя определенно жар. И вот наконец Володя ощутил у себя под мышкой желанный щекотный холодок - кончик термометра. Лежи тихонько, я сейчас вернусь, только к Ксении Петровне схожу, - сказала Сонечка и быстро ушла в коридор.

Нам предлагалось открыть левую дверь, пройти в предел и тихо помолиться. Но до церкви мы дошли почти в конце прогулки. Сначала был памятник Шекспиру с четырьмя бронзовыми фигурами: Гамлет, леди Макбет, Фальстаф и принц Хем — неизвестный нам персонаж его произведений. Потом были место его рождения, место смерти, дома его внучки и дочери, дом, где он мог учиться. Попутно дом матери Хорварда — основателя университета в Бостоне. Все дома старинные, на бревенчатой основе.

Наверное, такие дома и относятся к Елизаветинскому стилю. Особенно хорош дом матери Хорварда, с резьбой. Мы вспоминали о Шекспире, кто что знал, и очень захотелось его читать. Мне особенно захотелось прочесть хроники, которые я и не раскрывала, но ведь в них вся история Англии. До обратного автобуса оставалось 4 часа, и мы покатили к Warwick Castle смотреть этот древний замок. Он в 8 милях от Стратфорда, в центре графства. Витя отказался идти внутрь за 6. О2гороженный парк дал нам возможность подойти к замку только в одном месте.

И как раз в это время на башню вышли Ася с Темой, и мы перебросились словами. А вечером мы смотрели видеокассету, и Ася через некоторое время после встречи сказала: Мне тоже было очень жаль. А мы походили по городку, под музыку Вивальди посмотрели кафедрал. Вернувшись в Стратфорд, мы ещё погуляли по нему, найдя новые красоты.

Мороженое съели и биг-маки в Макдональдсе. Полуторачасовая обратная дорога была такой же приятной как утренняя. Сельская Англия раскрывалась во всей красе лугов, овечьих выпасов, крутых узеньких дорог, деревень, их небольших церквей и крепких домов.

Потом тихий вечер дома с небольшим выплеском эмоций при объяснении Вити с Тёмой, почему мы поехали в Англию велосипедами, а не полетели самолётом, как хотел Тёма. Правда, часа два я проворочалась без сна. Чем мы занимались в этот оксфордский день, я почему-то не записала. Древность хорошо видна на схеме кафедрала: Времени на Йорк у нас оказалось много, и потому мы совсем не спешили. Витя даже попросился на башню, и они втроём туда поднялись, а я в это время слушала хор, который искусно, ангельскими голосами пел под орган.

Он был мало похож не православный, что естественно. Иногда женский голос читал молитвы, и часть визитёров замирала, внимая. Потом мы гуляли по старому городу, заходили во все церкви, поднимались на холм крепости подходили ко всем воротам. Город возобновил свои стены и по ним можно ходить. Вечером надо было искать место для палаток, а Тёма, оказывается, уже нашёл его с верхней площадки башни Минстера.

Место оказалось недалеко от ворот старого города, за стеной Витя назвал это место свалкой, хотя практически оно было чистым от мусора, а старые машины, расположенные к тому ж на приличном расстоянии, мусором назвать мне было трудно.

Комментарий к материалу Гибель на посту | ru Челябинск

Мы поставили палатки, вскипятили чай и провели вечер в беседах. Утром Ася сказала, что спала хорошо, и ушло беспокойство, что ей наш туристский комфорт окажется большим дискомфортом. Нам предстояло сегодня больше полдня провести в Йорке, в котором мы вчера вроде бы всё посмотрели, не заходя, правда, в музеи. Ася с утра, как разведчица, пошла в один из музеев. Он оказался подпольным католическим монастырём в то время, когда кроме англиканской другие концессии были вне закона.

Ася сказала, что не жалеет о том, что побывала в нём, но нам туда не обязательно, и мы двинулись смотреть заречную часть Йорка. Зашли в одну из церквей, где нас сразу признали русскими за робость. Женщина — видимо член общины, готова была говорить с нами, заинтересовывать своей верой.

Но где там… Мы потопали дальше, высматривая на Асиной карте объекты, которые мы ещё не видали. Увидели неожиданно могилу знаменитого конокрада, на которую показывают гиды из проезжающих автобусов.

Ничего о нём не знаем. Так потихоньку полдня и потекло. Именно помчал, так как скорость у Интерсети обалденная. Капли дождя не успевают скосить свой путь и чертят параллельные земле линии. И наконец, вкатываем в Эдинбург, выходим из вокзала и ахает — так красиво!

Старый город на двух гребнях, на противоположных концах которых крутые подъёмы к замку и горе с памятниками, соответственно. Начинаем с площади Ватерлоо, с конного Веллингтона. Такого мы уже видели. А вот памятник Вальтеру Скотту стоит в такой высоченной ажурной беседке, что невозможно не поверить в его значимость для Шотландии когда вернусь, обязательно найду его стихи.

Значимость его, по-видимому, усилилась за счёт того, что он вернул Шотландии её святыни: Мы видим ещё много памятников людям, которых не знаем за исключением путешественника Левинсона.

Ну, кто такой Раздай? А в его честь два памятника. Солдатам бурской войны, офицерам той же войны — понятно. На высоченной колонне, на почти недоступной глазу высоте Henry Dundas — 40 лет бывший видным деятелем Шотландии.

Ещё выше поднят памятник Нельсону. Начали его воздвигать в г. На холме ещё есть монумент А. Линкольну и американцам —шотландцам по происхождению, погибшим в гражданскую войну. Наконец, налюбовавшись видами нагорного города и равнинного в сторону морямы спустились с холма и двинули в горы, где Тёма облюбовал ложбинку. Костёр, правда, не собрался, ужинали и завтракали с кока-колой. Ветер вот только… 24 июля, суббота. В 9 часов мы уже ходили по залитому солнцем двору королевского дворца от герба к гербу, от фонтана к решёткам ворот.

Рассмотрев снаружи здания, перестроенные во французском стиле XVIIв. Карлом II, мы начинаем подъём к замку. Улица старинная, повидавшая много событий, пережившая многих людей. Мы долго искали могилу Адама Смита.

Доска же оказалась вмурованной в уличную стену со стороны двора, и показал нам её один из прихожан. Витя был счастлив почтить память родоначальника экономических свобод.

Соседнее здание содержит в себе музей человеческой жизни Эдинбурга. Я вечером в него ходила. Мне давно хотелось увидеть музей, рассказывающий от истории через жизни обыкновенных людей, а не царей-королей с их захватами и убийствами. Если б у меня был свободный английский, я могла бы много прочесть — услышать. А так я только рассматривала человеческие фигуры, выполненные в полный рост: Забавно было смотреть на металлиста с крашенным петушиным гребнем. Он, правда, молчит, а за остальных говорит магнитофонная плёнка.

Но я ж не понимаю!. Есть стенд, посвящённый социалистам, да, настоящим — защитникам прав человека. Это у наших социалистов всё в изврат ушло.

Но вернусь к утренней прогулке. Значит, идём мы по старинной улице и радуемся всему, что видим. В какой-то момент спускаемся к вокзалу, чтоб сдать вещи 3 фунта вместо 1,5 в Англиии опять ползёт вверх. В замок соглашается пойти Витя, поверив, что билеты дешёвые оказалось 4 фунта. Замок многовитковый с прекрасными видами с многих точек спирали. Во все музеи мы сходили, со всех точек посмотрели на город и горы. Главный музей - королевских сокровищ Шотландии. К нему ведёт длинный путь по узким проходам замка с коморками — окнами в историю.

Например, Марию Стюарт короновали в её 9 месяцев, и она всю коронацию проплакала, её сына — в 13 мес. Как самороспускался парламент, как прятали сокровища и как вытащил их из сундука на королевских складах Вальтер Скотт и вернул их в Шотландию уже в устойчивое время единокоролевства по всему острову.

Ещё были всякие королевские покои, большой холл с оружием на стенах. Много военных музеев, есть и о поляках, формировавших здесь свою армию Крайова. Ну, и конечно, офицеры в красивых мундирах и головных уборах, их главные подвиги во всех войнах.

И наконец, гауптвахта и тюрьма. В общем, насмотрелись до устали. Перекусили на газончике и двинули досматривать, что успеем. Сперва был музей трёх шотландских писателей: Стивенсона, Скотта и Бернса в очень симпатичном доме. Ничего особенного, но много хороших портретов и личных вещей. Потом, посидев в соборе с кружевной каменной вершиной в виде короны, послушав на его площади военного музыканта, выводившего на старинном духовом инструменте цепочку простых, но требующих глубокого выдоха мелодий, двинулись к музею Шотландии, куда я не пошла, предпочтя музей обыкновенных людей.

Вите в музее Шотландии стало скучно и он отправился в картинную галерею все музеи бесплатные. И хотя мало успел увидеть, но остался доволен. В середине его большущий концертный зал с прекрасной акустикой, создаваемой с помощью парусины, хитро натянутой.

На одном конце детская площадка с яркими каруселями и с трубой для спуска и много дорожек, чтоб подняться, а на другом — приватный милый домик. Взошли опять на смотровую площадку и попрощались с этим красивым городом. И закрутились колёса поезда, покатив нас обратно в Йорк. Нам там предстояла ещё одна ночёвка, а наутро ожидание встречи с Джеффом, по приглашению которого мы и приехали в Англию, а ребятам - поезд в Оксфорд.

Во встречу с Джеффом я почти те верила.

Хозяйка (Достоевский)/Весь текст

В Йорке, набрав воды в канистру, несём её на ту же стоянку. Дождь, переждав наше чаепитие, довольно быстро загнал нас в палатки. И опять мы вошли в старый город. Не спеша подошли к музею автоматов. Тёма решает, что мы идём с ним вдвоём. Я ему очень благодарна, что он выбрал. Это было очень весёлое зрелище — так забавно двигались циркачи, что невозможно было оторвать от них глаз.

Потом, наверное, забавное зрелище представляла я сама, прыгающая одновременно с семилетним мальчиком вокруг большой игры, где нужно было перекидывать шарик с одной системы в другую. Я, правда, изредка прикасалась к ручкам, но очень переживала. Мальчик же делал своё дело сосредоточенно, без улыбок и довёл до конца. Ну и так далее. И когда мы разгорячённые смехом вышли из этого музея и подошли к ожидающим нас у карусели Вите и Асе, то залезть на коняшку и проехать под музыку несколько кругов было для меня совсем.

Две мечты осуществились разом. Тёма не спеша повторил свои съёмки он, оказывается, загубил свою йоркскую плёнку, засняв на неё Эдинбург. Потом посмотрели шествие ветеранов войны, ведомое молодыми солдатами, офицерами, музыкантами и священником. Что за дату они отмечали, мы так и не поняли, но после молебна в саду Минстера у колоннады памяти они сделали круг вокруг Минстера. Шли шотландцы с незамерзающими коленками, выбрасываемыми из-под юбок, даже когда пятиминутный частый дождик, нанесённый сильным ветром, поливал их седые и лысые головы.

Женщины потом заботливо укрывали их плащами. А мы отправились в Макдональдс, где уютно и вкусно пообедали. А потом проводили ребят, помахали им, а сами пошли обратно. Досталось нам посмотреть-послушать уличного артиста-жонглёра. Он жонглировал словами так, что зрители покатывались. Перед самым приездом Джеффа я заслушалась ангельским голосом девушки, певшей обращённую к Богу песню может, молитву.

Джефф не только приехал, нашёл нас, но и не опоздал. Правда, потом мы долго искали его машину — забыл, где поставил. Но это было только смешно. Главное, сегодня Джефф повезёт нас к себе в Лидс. Мы проснулись на перине и под периной в большой комнате на втором этаже — хозяева уступили нам свою спальню.

Мы рады были обеспечить для Кэрол, которая нас так хорошо вчера приняла, наше отсутствие, если ей так удобно. Кэрол кормила нас ужином, состоящим из фасолевого супа, печёной картошки, рыбы, салата, в котором были огурцы, клубника, перец. Мы сидели в настоящей Dining room и вели беседы. Джеффу приходилось дважды переводить — он успевал. Но, тем не менее, комната и машина у него. Очень милый молодой человек разговоры Джеффа о предполагаемом обмене их большого дома с участком на меленький, возможно связаны с необходимостью помогать деньгами детям.

К сожалению, в накуренной духоте под громкую однотипную музыку я быстро стала засыпать и с трудом боролась со сном. Разговор от шума как-то топтался, хотя пабы и предназначены для расслабления, но хоть о чём-то надо ж было разговаривать! Интересно, хотелось бы Вите в такой паб, если б мы жили в Англии?

Джефф говорит, что если целый день работать дома, то вечером приятно заглянуть в такую пивнушку. Кэрол ушла утром после того как налила нам чая и разбудила Джеффа. Джефф появился, поулыбался и исчез надолго. Возможно, он ждал молоко, а его принесли раньше, и мы слили себе в мюсли почти всё. Так и живём виноватыми перед. Потом неторопливый разговор вокруг Витиной проблемы-боли — так ли он работает-думает. Естественно, что Джефф ответить не мог, но подарил книгу, которая, если её перевести, может дать ответы на многие Витины вопросы.

На Витины сомнения, найдёт ли денег для перевода, Джефф сказал, что в своё время они сами переводили, если была в том необходимость.

Так что багаж наш увеличился на толстую книгу. Джефф повёз нас в центр и начал показ города с зала, где он слушает музыку. Круглый зал с розовыми колоннами построен век. Тогда, в Викторианское время во всех провинциальных городах строились такие залы. Каждый считает свой зал лучшим. Кэрол, в основном, ходит в театр, так что музыку на дешёвых местах Джефф слушает. В нём, действительно, ни грамма аристократизма, он из деревни. И отсюда жадность, как и у нас к городской культуре: Кэрол больше любит театр, общество таких же, как она, лёгких, бесконфликтных людей.

Но это не значит, что она пустой человек. Она преподаёт в школе важный предмет — историю. Составила факультативный учебник — историю Китая. Сейчас ей предложено написать про Ближний восток, но она собирается стать каким-то административным работником в школе и времени на книгу, скорее всего не останется.

Всё сбиваюсь на Кэрол, хотя надо описывать, как мы с Джеффом гуляли по Лидсу, выходили на набережную их реки Эр. Джефф рассказывал, что это был город текстильщиков, а теперь перестал быть таковым, хотя какие-то текстильные предприятия остались.

Но не могут они конкурировать с дальневосточными. И город перестроился — стал поставщиком финансово-юридических умов.

Есть в городе одно министерство, вывезенное из Лондона — трём тысячам дало работу и некоторое оживление городу. Есть большой старинный университет, где он работает. Мы гуляем по старинной, прибранной части города, вошедшего в историю Англии в 11в. Джон Баррон — мэр города гг — основатель мастерских массовой продукции, а значит, начинатель нынешнего благополучия. Мы ходим по торговой части, любуемся перекрытыми галереями, даже едим суп в одной из. Ходим по яркому рынку, где покупаем две рыбины.

Городские власти и торговцы стараются украшать центр города, чтобы привлекать покупателей, которые повадились ездить в супермаркеты за город. Мы забегаем даже ненадолго в галерею, где оказались открытыми несколько залов хранители других залов обедалии смотрим выставку современного искусства, зал графики, начинающийся простенько! Ещё мы заходим в частную библиотеку, членом которой Джефф является и платит ежегодно 40 фунтов за возможность посидеть в уютном кресле в окружении книжных полок.

И наконец, к 4 часам мы поехали в университет. Джефф завёл нас в свой кабинет, где мы остались дожидаться Кэрол, и из окон которого были хорошо видны выпускники в мантиях, получающие сегодня свои дипломы. Джефф на церемонию не пошёл, сославшись на нас, но на самом деле он не любит эту церемонию - она ему кажется феодальным пережитком. Вместе с Кэрол и Джеффом ещё походили по университету у него нарядный вход — двубашенный с острыми шпилями и распрощались с Кэрол. Джеф повёз нас в Йорк, покормил на дорогу и посадил на поезд.

Мы очень благодарны ему и Кэрол за то, что они показали нам жизнь англичан. Без сложностей доехали до Оксфорда и около 11 вечера увидели наших ребят. Работы для нас им найти не удалось, но появилось предложение ехать автобусом до Льежа. Мы с Витей не верили, что сможем самостоятельно найти работу — в этом мы были единогласны.

Но ехать автобусом до Льежа Витя отказывался. О Витином нежелании ехать автобусом я узнала только утром. Мне почти не удавалось сдерживать слёзы от обиды непонимания самого близкого человека.

Так и собиралась в дорогу. Когда Витя смирился с автобусной поездкой, не зафиксировала. Но, наверное, после этого Ася сходила за билетами и в супермаркет за продуктами. Чувствую себя виноватой, что не помогла ей — супермаркет довольно далеко от их дома. В таком же виде вечером они влезли в багажник автобуса, который повёз нас в Бельгию. А день мы провели в поочерёдных пробежках по музеям. Витя даже умудрился забежать в три, а я была только в Британском музее, так как портретную и картинную галереи смотрела в прошлый свой приезд в Лондон.

Все бесплатные музеи Лондона хороши, потому жаль, что у Вити было так мало на них времени. В Британском скульптуры и всякие нужные для жизни вещи, по которым можно проследить человеческий прогресс. Богаты залы Ассирии, Египта, но особенно древней Греции. Меня поразили эти громадные светлые залы, вдоль стен которых тянутся барельефы из Парфенона и стоят скульптуры.

Наверное, чтоб не создалось впечатление, что англичане по частям перенесли в Лондон весь Парфенон, представлены большие фото, показывающие, сколько обвалившихся осколков валяется около ещё не до конца разрушенного здания.

Ещё я не утерпела и нашла залы с малыми греческими скульптурами, чтоб получить удовольствие от совершенства. Уехали мы в 7 часов вечера. Проблем с погрузкой велосипедов не было. Да, ещё не записала, что во время моего сидения на рюкзаках полицейский устроил проверку моих соседей — двух молодых людей — на наличие наркотиков.

Он проверял все карманы брюк и курток, рюкзаки. Делал это спокойно, всё время что-то спрашивая. Молодой, красивый, спокойный полицейский занят борьбой с наркотиками, а я не знаю хорошо так бороться или.

Быстрый, с улыбкой просмотр наших паспортов, и мы, введённые в нутро парома, расползлись по нему, ища свободные кресла. Однако с кресел мы с Витей скоро сползли на пол, благо там было уже немало пассажиров, правда, в основном молодых, и до 3-х почти часов спали, кто как. Остенде проехали в темноте, Брюгге остался в стороне, в Брюсселе остановились в 6 часов утра.

Непонятно, куда делись пассажиры до Льежа. Мы тоже вышли, собравшись зайти в Союз тред-юнионов. Поскольку Витя собирал велосипеды один, то выехали только в 10час. Оказалось, к лучшему, так как нужный нам человек Sarah Ashwin приехала незадолго до. Она говорит по-русски, и мы прекрасно поговорили, оставили свои материалы, получили новые адреса, попили кофе и отправились осматривать город. Посидели, послушали музыку, порадовались удивительным скульптурам апостолов на столбах.

Потом отправились почтить бельгийских парламентёров, но войти туда не захотелось, а в королевский замок вошли с интересом и с удовольствием поглазели на королевскую роскошь: Из замка вышли на королевскую площадь, где кроме богатой церкви св. Мы независимо один от другого сделали два одинаковых круга и неожиданно оказались на улице, не использовав возможность до конца наполниться прекрасным и не увидев картину Брейгеля. Зато недалеко от музеев, напротив Нотр-Дам, есть небольшой круглый парк во французском стиле, где по периметру стоят 50 бронзовых фигурок всяких разных ремесленников 16 века, а внутри скульптуры двух графов Эдмунде и Хорн — мучеников времени борьбы с Испанскими властителями и мраморные фигуры людей умственной работы того времени.

Знать, сидеть можно только на английских газонах. Толпу улыбающихся и фотографирующих туристов увидели мы около. Витя отметил, что толп туристов у дворца правосудия видно не. И наконец, мы проходим тем же переулком, каким шли 3 года назад с Сорокиными, мимо бронзовой лежащей фигуры, которую надо потрогать, чтобы вновь вернуться сюда, что я и сделала, как тогда, ни тогда, ни сейчас не веря в возможность новой встречи но один раз уже осуществилось.

Тогда площадь была пустынна — только две девчонки улеглись посередине и любовались её домами, да полицейский стоял около них и ждал, когда встанут.

Множество туристов сейчас нам не мешает. Витя бегает по периметру площади, порой выдвигаясь за него, я же из неподвижного положения любуюсь изысканной столичной роскошью фасадов и крыш. Ну, вот и всё. Выходим с площади, меняем остатки бельгийских денег на доллары и начинаем велопуть домой. Руки мои и тело напряжены, ведь я уже падала сегодня перед машиной, не сумев справиться с подаренным Тёмой велосипедом на узких шинах, нагруженным рюкзаком.

Дорога всё время вверх, тяжело. Наш путь в Льеж через Лойвен. Только въехав в Лойвен, узнали прочитали в подаренной книге о бельгийских городахчто здесь был открыт первый в Бельгии университет, обучающий молодых людей до сих пор. Хотя то, что мы нашли — уютное место для учёбы и жизни. Больше искать нет сил, вода уже булькает в Витином рюкзаке, просясь в канны, и мы найдя между ремонтной мастерской и усадьбой клочок густой зелени разводим костёр.

Дождь пошёл ночью, но для завтрака и ужина были разрывы обедали в пустой будке автобусной остановки. Фотоглаза что-то замечают, но мои глаза из-под капюшона видят в основном дорогу и струйки дождя.

Был по дороге город, обозначивший себя как летний. В его костёле мы побывали, по римскому дворику походили, древние римские башни и стены Витя запечатлел. А в Льеж приехали около 6-и.

Как ни странно, понимали друг друга. Витя подошел, и мы начали крутой спуск по узкой улице, где живут, наверное, итальянцы по надписям, по лицам, по бедностина дворцовую улицу к реставрируемому большому дворцу чьему? От него спускаемся к театральной площади с памятником кому? На оставшуюся бельгийскую мелочь Витя покупает батон хлеба, и мы радостно переезжаем реку. Но повтора знака нашей дороги нет, расспрашиваем, встаём на нужный путь, но бодрый юноша, сбежавший с крыльца, уверенно объясняет, что надо возвращаться.

Как же он был сконфужен, когда через 40 мин наших мытарств под проливным дождём! Ночевали в городе на зелёном пятачке около стадиона, где жгли выброшенные кем-то реечки. Прощаемся с Бельгией в ожидании границы с Германией. Пограничный домик и здесь оказался в запустении. Не устаём этому радоваться. Но буквально в километре пришлось остановиться, так как забарахлил подшипник каретки, раскрутить которую без торцевого ключа невозможно. По счастливой случайности остановились возле автомастерской, которая, правда, закрыта в субботнее утро, но есть указание, где живёт хозяин.

Витя идёт туда — нет хозяина. Идёт дальше и натыкается на человека, у которого, правда, нет торцевых ключей, зато жена из С. Поговорили с ней и ещё получил в подарок яблоки, куски пирога, шоколад и 20 марок на ремонт.

После этого находится хозяин автомастерской, и проржавленные гайки после их смачивания специальной жидкостью поддаются раскрутке. В подшипнике, оказывается, достаточно подогнуть сепаратор и это счастье, так как запасного подшипника такого размера у нас нет, хотя везём запчастей на 10кг.

Но тут начинается новая морока. Два часа Витя пытается распутать цепь на моём Тёмином велосипеде — кажется, что вот-вот она сама выпрямится и уберёт ненужные две петли. И… только велосипедист, проезжающий мимо на таком же велосипеде, выводит ситуацию из замкнутого круга - он снимает одно из колёсиков механизма переброса цепи. Ну, откуда Витя мог бы такое знать? Мы же никогда не имели многоскоростного велосипеда… В половине пятого мы, наконец, трогаемся с места.

Отъехали мы в пригород Аахена и в безлюдном парке над городом заночевали, позволив себе костровую роскошь и горячую еду. Начало нашего пути совпало с началом пути местного немолодого человека, который аккуратно провёл нас наиболее удобным путём до места своего отворота. Ну, а мы двинулись на подъём, долгий, высокий. Лёгкие велосипедисты обогнали. Нам понадобилось 2 минуты, чтоб вползти на перевал. Они уже пили чай и что-то сказали Вите, но он не понял.

Моя попытка подъехать к ним кончилась падением перед машиной. После этого мы уселись недалеко и принялись жевать яблоки. Наверное, они подумали, что русские не захотели пообщаться, а у нас просто не получилось. Спуск был не сразу крутой, а пошёл по хребтику, и виды открывались в обе обжитые стороны прекрасные. К обеду случился прокол, и Витя клеил и переставлял шины моих колёс, так как задний тормоз сильно подрал корд на боках и появились просветы.

Наклеив на потрёпанную шину все кордовые прокладки, что у нас были, немного успокоились, но у меня возникла мечта - найти запасную шину. В Кёльн мы въехали, как и на пути в Англию, в воскресенье, но вечером. У кофейных столиков нарядные туристы, новое голубое авто собрало около себя хвост завистников, а на площади перед собором как всегда полно артистов: В ДОМе шла служба и туристов далеко не пускали.

Нам же достаточно было войти и посмотреть наверх, просто ещё раз увидеть убранство собора. На моих глазах произошла дикая, на мой взгляд, сцена.

Турист, пристав на одно колено, взвёл фотоаппарат и щёлкнул. Служитель в бордовой мантии кинулся к нему, схватил за объектив, пытаясь испортить кадр, что-то гневно закричал и замахал потом руками, чтобы уходили.

Мне уходить не хотелось, я ещё постояла и увидела, как тот же служитель помогает выйти маме с коляской, открывая ей малую дверь, в то время как все выходили через вертушки.

Вот так многообразна жизнь. Мимо нас проехала та роскошная голубая машина и остановилась. Из неё неспешно вышла белоголовая дама в голубом.

А спали мы в лесопарке между двух дорог, устроив в ямке костерок. Сегодня путь до обеда на Олпе. Нам досталось увидеть пребывающий в полном уходе замок Ehreshoven - у него даже ров аккуратно поддерживается. В обед устроили на речке баньку, а после обеда дорога повела нас вверх и стала настоящей горной — с серпантинами и видами. Брали воду для ужина в горной деревне, женщина, дававшая воду, очень боялась Витю.

Ночевали в сосновом лесу, костёр устроили на дороге. Один подъём до обеда, а потом большие спуски. На выезде из Кёльна, я нашла две покрышки для моего велосипеда. Они едут в Витином рюкзаке и мне спокойно, дорвётся работающая — заменим. В двенадцатом часу присели перекусить напротив одного дома. Нас заметили хозяева и предложили сделать это у них на кухне. Мы пошли и начали погружаться в заботы о нас: И всё так просто, без показного гостеприимства. Недоеденное нам завернули с.

Больше того, Heinrich через несколько километров догнал нас на своей машине, чтобы отдать забытую нами кружку. Мы опешили, но предложение ещё за столом помочь хотя бы с колкой дров Heinrich увидел нас, когда рубил дрова перед домом Elfrieda и Heinrich не приняли. Тяжёлое дело — заготовка дров на зиму, но, возможно, Heinrich считает рубку полезным для себя занятием. Или они напуганы запретами предоставлять работу иностранцам. А я всю дорогу до Марбурга жалела, что может, плохо объяснила, ведь не надо было платить деньги за рубку, просто хотелось ответить благодарностью за гостеприимство.

Не знаю, написала ли из дома письмо с благодарностями или замоталась, и адрес остался невостребованным, - Л. И мы увидели старинный университетский город на горе с крепостью на вершине.

Живописно размещённые старинные дома, маленькая рыночная площадь на склоне горы, большие церкви одна - из первых готическихстаринные университетские здания, на одном из которых доска нашему Михаилу Васильевичу Ломоносову — учился, а потом в России университет основал.

И цитата с призывом к знаниям на двух языках. Недалеко скульптура двух студентов — ну, совсем как Герцен и Огарёв. С другого склона мы ещё раз поглядели на Марбург и порадовались открытию его для.

Перед очень крутым подъёмом разговорились с пожилым, но крепким немцем. Оказалось, что он военнопленным был в России 4 года. Первый год был очень тяжёлым, а потом дороги строят. А мы ему сообщили, что люди с добром говорят о построенных немцами домах. Вечером нам предстояло увидеть Alsfeld. Кругом него стояла мертвая тишина; была глубокая ночь. Но все ему казалось, что где-то продолжается его дивная сказка, что чей-то хриплый голос действительно заводит долгий рассказ о чем-то как будто ему знакомом.

Он слышал, что говорят про темные леса, про каких-то лихих разбойников, про какого-то удалого молодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых пьяниц бурлаков, про одну красную девицу и про Волгу-матушку. Не сказка ли это? Целый час пролежал он, открыв глаза, не шевеля ни одним членом, в мучительном оцепенении. Наконец он привстал осторожно и с веселием ощутил в себе силу, не истощившуюся в лютой болезни.

Бред прошел, начиналась действительность. Он заметил, что еще был одет так, как был во время разговора с Катериной, и что, следовательно, немного времени прошло с того утра, как она ушла от. Огонь решимости пробежал по его жилам. Машинально отыскал он руками большой гвоздь, вбитый для чего-то в верху перегородки, возле которой постлали постель его, схватился за него и, повиснув на нем всем телом, кое-как добрался до щели, из которой выходил едва заметный свет в его комнату.

Он приложил глаз к отверстию и стал глядеть, едва переводя дух от волнения. В углу хозяйской каморки стояла постель, перед постелью стол, покрытый ковром, заваленный книгами большой старинной формы, в переплетах, напоминавших священные книги.

Андрей Наврозов: Хлестаковщина – Андрей Наврозов – Колонки – Избранное – Сноб

В углу стоял образ, такой же старинный, как и в его комнате; перед образом горела лампада. На постели лежал старик Мурин, больной, изможденный страданием и бледный как полотно, закрытый меховым одеялом. На коленях его была раскрытая книга. На скамье возле постели лежала Катерина, охватив рукою грудь старика и склонившись к нему на плечо головою.

Она смотрела на него внимательными, детски-удивленными глазами и, казалось, с неистощимым любопытством, замирая от ожидания, слушала то, что ей рассказывал Мурин.

По временам голос рассказчика возвышался, одушевление отражалось на бледном лице его; он хмурил брови, глаза его начинали сверкать, и Катерина, казалось, бледнела от страха и волнения. Тогда что-то похожее на улыбку являлось на лице старика, и Катерина начинала тихо смеяться. Порой слезы загорались в глазах ее; тогда старик нежно гладил ее по голове, как ребенка, и она еще крепче обнимала его своею обнаженною, сверкающею, как снег, рукою и еще любовнее припадала к груди.

По временам Ордынов думал, что все это еще сон, даже был в этом уверен; но кровь ему бросилась в голову, и жилы напряженно, с болью, бились на висках. Он выпустил гвоздь, встал с постели и, качаясь, пробираясь, как лунатик, сам не понимая своего побуждения, вспыхнувшего целым пожаром в крови его, подошел к хозяйским дверям и с силой толкнулся в них; ржавая задвижка отлетела разом, и он вдруг с шумом и треском очутился среди хозяйской спальни.

Он видел, как вся вспорхнулась и вздрогнула Катерина, как злобно засверкали глаза старика из-под тяжело сдавленных вместе бровей и как внезапно ярость исказила все лицо. Он видел, как старик, не спуская с него своих глаз, блуждающей рукой наскоро ищет ружье, висевшее на стене; видел потом, как сверкнуло дуло ружья, направленное неверной, дрожащей от бешенства рукой прямо в грудь его… Раздался выстрел, раздался потом дикий, почти нечеловеческий крик, и когда разлетелся дым, страшное зрелище поразило Ордынова.

Дрожа всем телом, он нагнулся над стариком. Мурин лежал на полу; его коробило в судорогах, лицо его было искажено в муках, и пена показывалась на искривленных губах. Ордынов догадался, что несчастный был в жесточайшем припадке падучей болезни.

На другой день Ордынов вышел рано поутру, несмотря на свою слабость и на лихорадку, которая все еще не оставляла. На дворе он опять встретил дворника. В этот раз татарин еще издали приподнял фуражку и с любопытством поглядел на. Потом, как будто опомнясь, принялся за свою метлу, искоса взглядывая на медленно приближавшегося Ордынова. Я к надзирателю пойду.

Ордынов оглянулся; дворник из учтивости тронул за шапку. Ну, кто ж он таков? Тут дворник взял метлу, махнул раз-два, потом остановился, внимательно и важно посмотрев на Ордынова. А не хошь жить с человеком хорошим, как хошь; моя вот как сказала.

Тут татарин посмотрел еще выразительнее и, как будто осердясь, опять принялся за метлу. Показав наконец вид, что кончил какое-то дело, он таинственно подошел к Ордынову и, сделав какой-то очень выразительный жест, произнес: У него барка была, большая была, и другая была, и третья была, по Волге ходила, а я сам из Волги; еще завод была, да сгорела, и он без башка.

Она все знает, книжка много читала, читала, читала, все читала и другим правда сказывала. Тут татарин, с излишком сердца входивший в интересы Мурина, даже засмеялся от радости. Она бога молит, много молит. А то так, находит на. Тут татарин опять повторил свой выразительный жест.

В эту минуту кто-то кликнул дворника с другого двора, а вслед затем показался какой-то маленький, согбенный, седенький человек в тулупе. Он шел кряхтя, спотыкаясь, смотрел в землю и что-то нашептывал про. Можно было подумать, что он от старости выжил из ума. Сообразив, впрочем, что тут нет ничего удивительного, он пошел со двора. Дворник показался ему мошенником и наглецом первой руки.

Мало-помалу его начали одолевать другие мысли. Молодой человек чувствовал, как озноб снова начинает ломать его; чувствовал тоже, что как будто земля начинала под ним колыхаться. Вдруг один знакомый голос неприятно сладеньким, дребезжащим тенором пожелал ему доброго утра.

Перед ним стоял бодрый, краснощекий человек, с виду лет тридцати, невысокого роста, с серенькими маслеными глазками, с улыбочкой, одетый… как и всегда бывает одет Ярослав Ильич. Ордынов познакомился с Ярославом Ильичом тому назад ровно год совершенно случайным образом, почти на улице.

Очень легкому знакомству способствовала, кроме случайности, необыкновенная наклонность Ярослава Ильича отыскивать всюду добрых, благородных людей, прежде всего образованных и по крайней мере талантом и красотою обращения достойных принадлежать высшему обществу.

Хотя Ярослав Ильич имел чрезвычайно сладенький тенор, но даже в разговорах с искреннейшими друзьями в настрое его голоса проглядывало что-то необыкновенно светлое, могучее и повелительное, не терпящее никаких отлагательств, что было, может быть, следствием привычки. Но я с вами сосед! Я теперь уже в здешней части [5]. Я уже месяц как воротился из Рязанской губернии. Поймал же вас, старинный и благороднейший друг!

Да турни олсуфьевского дворника; скажи, чтоб тот же час явился в контору. Я приду через час…. Наскоро отдавая кому-то этот приказ, деликатный Ярослав Ильич взял Ордынова под руку и повел в ближайший трактир. Ну, что ваши занятия? Подай вам господь счастливого пути на вашем поприще… Боже! Как я рад, что вас встретил! Сколько раз я вспоминал об вас, сколько раз говорил: Они заняли особую комнату.

Ярослав Ильич заказал закуску, велел подать водки и с чувством взглянул на Ордынова. Но прежде всего позвольте мне быть вам благодарным. Вы так много сделали для меня благородством внушений справедливого образа мыслей… — Помилуйте!

Я всегда люблю воздать справедливость и горжусь, что по крайней мере хоть это чувство не замолкло во. Ярослав Ильич горячо пожал руку Ордынову. Давно ли, как, каким образом вы изволили заболеть? Угодно, я скажу… какой медик вас лечит? Угодно, я сейчас скажу вашему частному доктору. Я сам, лично, к нему побегу. Ярослав Ильич уже брался за шляпу. Я не лечусь и не люблю лекарей… — Что вы?

Он сделал это при. Но это было так сделано, таким благор… то есть таким восхитительным образом, что, признаюсь, если б не сострадание к страждущему человечеству, то было бы приятно посмотреть так просто, из любопытства-с.

Но где и как изволили заболеть? Стало быть, вы уже не там, где прежде, живете? Но что побудило вас? Добрая, истинно благородная старушка! Я чувствовал к ней почти сыновнее уважение. Что-то возвышенное прадедовских лет светилось в этой почти отжившей жизни; и, глядя на нее, как будто видишь перед собой воплощение нашей седой, величавой старинушки… то есть из этого… что-то тут, знаете, этак поэтическое!.

Я с ним, смею сказать, почти искренний друг. Уста Ярослава Ильича почти дрожали от радости умиления. Он спросил еще рюмку водки и трубку. Может быть, я тоже знаком. Вы говорили с ним? Впрочем, если он вас не беспокоит… Извините, что я обратил внимание на такой предмет, но я полюбопытствовал… — И, право, возбудили и мое любопытство… Я бы очень желал знать, кто он таков.

К тому же я с ним живу… — Видите ли-с: Он торговал, как вам, вероятно, удавалось слышать. По разным несчастным обстоятельствам он обеднел; у него в бурю разбило несколько барок с грузом.

Завод, вверенный, кажется, управлению близкого и любимого родственника, тоже подвергся несчастной участи и сгорел, причем в пламени пожара погиб и сам его родственник. Тогда Мурин, рассказывают, впал в плачевное уныние; стали опасаться за его рассудок, и действительно, в одной ссоре с другим купцом, тоже владетелем барок, ходивших по Волге, он вдруг выказал себя с такой странной и неожиданной точки зрения, что все происшедшее не иначе отнесли, как к сильному его помешательству, чему и я готов верить.

Я подробно слышал о некоторых его странностях; наконец, вдруг случилось одно очень странное, так сказать, роковое обстоятельство, которое уж никак нельзя объяснить иначе, как враждебным влиянием прогневанной судьбы.

Он был так поражен, когда очнулся после припадка, что готов был лишить себя жизни: Не знаю наверное, что произошло за этим, но известно то, что он находился несколько лет под покаянием… Но что с вами, Василий Михайлович, не утомляет ли вас мой простой рассказ? Говорят, что был. По крайней мере никто другой не замешан в том деле. А впрочем, не слыхал о дальнейшем; знаю только… — Ну-с. Он только, как вы справедливо заметили мельком, чрезвычайно чудной и богомольный.

Очень даже разумный человек. Говорит бойко, смело и очень хитро-с. Еще виден след прошлой бурной жизни на лице его-с. Любопытный человек-с и чрезвычайно начитанный. Но я вам говорю это по секрету. По секрету скажу вам еще, что за ним был некоторое время сильный присмотр. Этот человек имел ужасное влияние на приходивших к. Приезжают они к нему; их принимают, и странный человек начинает им вглядываться в лица. Он обыкновенно вглядывался в лица, если соглашался быть полезным; в противном случае отсылал приходящих назад, и даже, говорят, весьма неучтиво.

Так и так, отвечает Александр Игнатьич: Пожалуйте ж, говорит, со мной в другую комнату; тут он назначил именно того из них, который до него имел надобность.

Александр Игнатьич не рассказывал, что с ним было потом, но он вышел от него бледный как платок. То же самое случилось и с одной знатной дамой высшего общества: Но теперь он не занимается этим?

Один молодой корнет, цвет и надежда высшего семейства, глядя на него, усмехнулся. Он имеет дар, Василий Михайлович… Вы изволили улыбнуться на мой простодушный рассказ. Знаю, что вы далеко упредили меня в просвещении; но я верю ему: Сам Пушкин упоминает о чем-то подобном в своих сочинениях. Не хочу вам противоречить. Вы, кажется, сказали, что он живет не. Я видел мельком и внимания не обратил. Он был растроган и тем, что видел старого друга, и тем, что удовлетворительно рассказал интереснейшую вещь.

Он сидел, не спуская глаз с Василья Михайловича и потягивая из трубки; но вдруг вскочил и засуетился. Дорогой Василий Михайлович, еще раз благодарю судьбу за то, что свела нас вместе, но мне пора. Дозволите ли мне посетить вас в вашем ученом жилище?

Навещу и сам вас, когда выпадет время. Не поверите, в какой восторг вы меня привели!